История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
– Мы уже решили, – говорили они, – предпочесть ее позорному рабству. Пока мы дышим, будем причинять римлянам как можно больше вреда. Что нам родина, если нам суждено погибнуть? Храм Божий – это весь мир. Здание, которое мы защищаем, будет спасено Тем, кому оно принадлежит. Мы надеемся на Его помощь и смеемся над всеми пустыми угрозами. Исход же – в руках Божьих.
Эта ярость была слепа, но она делала из них бойцов, которых было нелегко победить, и Эпифан, сын Антиоха Коммагенского, убедился в этом на собственном опыте. Он прибыл в армию Тита как раз в это время с отрядом отборных и очень подвижных воинов – все рослые, статные, в расцвете сил, вооруженные по-македонски, за что их и прозвали «македонцами». Этот юный князь, чья отвага граничила с безрассудством, выразил удивление, почему римляне, казалось, не решаются подойти к стенам.
– Что ж, – улыбнувшись, сказал Тит, – поле свободно, можешь попробовать.
Тотчас Эпифан со своими македонцами двинулся вперед и дошел до подножия стены. Но евреи встретили его так, что он понял: осторожность римлян была оправдана. Его отряд, упорно державший строй и не желавший отступать, чтобы не нарушить данное слово, был засыпан градом стрел и камней со стороны осажденных. В итоге он вернулся с сильно поредевшим войском, из которого уцелела лишь горстка, да и те в большинстве своем были ранены.
Между тем римские осадные насыпи были завершены на двадцать девятый день месяца Артемисия [10], после семнадцати дней работ. Две из них были возведены против башни Антония, а две другие – против Верхнего города. Однако они не принесли осаждающим никакой пользы, а, напротив, стали поводом для ликования среди евреев.
Иоанн прорыл под теми насыпями, что угрожали ему (а они находились на расстоянии всего двадцати локтей друг от друга), широкую минную галерею, подперев землю деревянными подпорками. Когда работа была закончена, он заполнил галерею большим количеством дерева, обмазанного смолой и битумом, и поджег его. Римляне не ожидали такой опасности и ничего не замечали, пока подпорки не сгорели, и тогда внезапно земля разверзлась, а насыпи с грохотом рухнули в образовавшуюся бездну. Сначала поднялось облако пыли, смешанной с густым дымом, но вскоре огонь прорвался сквозь все преграды, и пламя взметнулось в небо. Римляне, печальные зрители того, как их многодневные труды были уничтожены в одно мгновение, стояли в оцепенении, не в силах противостоять столь внезапной и неожиданной беде.
Две другие насыпи постигла не лучшая участь. Римляне уже установили на них тараны и начали бить по стене, когда Симон совершил ужасающую вылазку. Его войска были превосходны, и он сумел внушить им такое почтение к себе, что, по словам Иосифа, ни один из его подчиненных не усомнился бы даже приказам убить себя. Трое самых храбрых офицеров, ведя за собой столь же бесстрашных солдат, вышли с факелами и зажженными головнями. Их отвагу невозможно было сравнить ни с чем: они шли на врага, словно на встречу с дружеским отрядом. Не проявляя ни страха, ни колебаний, ни остановок, они пробились к осадным машинам и, несмотря на летящие со всех сторон стрелы и окружавшие их мечи, не отступили, пока не подожгли их.
Когда пламя уже начало подниматься, римляне бросились из лагеря спасать свои машины, а новые отряды евреев вышли из города с не меньшим пылом, чтобы помешать им. Завязалась ожесточенная схватка: одни пытались вытащить свои галереи и тараны из огня, другие всеми силами удерживали их. Пока шла эта борьба, огонь распространялся дальше и перекинулся на насыпи, так что римляне, окруженные пламенем и потеряв надежду спасти не только машины, но и свои сооружения, начали отступать к лагерю. Евреи, воодушевленные успехом, преследовали их, и их число все росло, пока они не дошли до римских укреплений и не атаковали стражу у ворот.
В этот момент строгая дисциплина спасла римский лагерь. Стража знала, что за оставление поста им грозит смерть, и потому держалась стойко. Их пример воодушевил многих беглецов. Римляне оправились, перегруппировались, и евреи встретили сопротивление, которое остановило их. Те упорно пытались сломить его, сражаясь как одержимые, или, вернее, как дикие звери, ослепленные яростью, бросающиеся на копья и мечи.
Наконец, Тит, находившийся у башни Антония, получив известие о происходящем, поспешил на помощь своим. Его присутствие и призывы вернули им превосходство, и евреи были вынуждены отступить в город, но с тем преимуществом, что разрушили вражеские сооружения и батареи и полностью сорвали их планы.
Тит, сильно озадаченный, собрал совет, чтобы решить, какие меры следует принять для продолжения осады, и мнения разделились. Наиболее отчаянные предлагали без всякой подготовки начать общий штурм.
– До сих пор, – говорили они, – наша армия сражалась лишь отдельными отрядами. Когда евреи увидят все наши силы, собранные вместе, они не выдержат даже первого натиска и падут под градом наших стрел.
Другие, более осторожные и осмотрительные, возражали против столь рискованного плана, который явно не мог увенчаться успехом. Но, соглашаясь в том, что этот вариант следует отвергнуть, они расходились в том, какой путь выбрать. Одни предлагали возвести новые насыпи, другие склонялись к тому, чтобы превратить осаду в блокаду и брать город измором, избегая сражений.
– Отчаяние непобедимо, – говорили они, – и безумием было бы сражаться с безумцами, для которых смерть от меча – желанный удел, избавляющий их от более мучительной гибели.
Тит не одобрил ни одного из этих мнений. Первое могло понравиться только горячим головам. Строительство новых террас сталкивалось с большими трудностями, поскольку в стране не хватало дерева. Довольствоваться блокадой города – это решение затягивало дело надолго. А молодой принц, если верить Тациту [11], страстно желал оказаться в Риме, где его ждали величие, богатство и удовольствия; и всё, что отдаляло это наслаждение, вызывало в нём отвращение. Предположим, что Тит имел в виду этот мотив, но он его не высказал; вместо этого он заявил:
– Бесславно оставаться в бездействии с такой прекрасной армией. Кроме того, длительность осады уменьшит славу нашей победы, которая зависит от скорости. Следует, с одной стороны, воспользоваться голодом, мучающим осаждённых, окружив город так плотно, чтобы ничто не могло проникнуть внутрь или выйти наружу, а с другой – не прекращать атаки, чтобы сила оружия и неодолимая необходимость голода вместе принудили иудеев к быстрой капитуляции. Мой план – обнести весь город стеной, чтобы лишить осаждённых всякой надежды на бегство; это предприятие может казаться трудным и тяжёлым, но оно должно пугать лишь тех, кто не знает, что великие успехи достигаются великими трудами.
Все согласились с этим мнением, и армия, получившая разные участки работы, принялась за дело с невероятным рвением и соперничеством. Трудно представить, как за три дня была возведена стена длиной в тридцать девять стадиев (или пять тысяч шагов) по периметру, усиленная снаружи тринадцатью фортами или башнями, чьи ограждения вместе составляли бы десять стадиев. Стража несла службу у этих стен с безупречной точностью, а Тит лично совершал обход во время первой стражи каждой ночи.
Лишённые выхода осаждённые страдали от усиливающегося голода и ужасных бедствий, что красочно описано Иосифом. Крыши (на Востоке, как известно, плоские), по словам историка, были покрыты умирающими матерями с младенцами у груди, а улицы усыпаны телами стариков. Молодые люди, ещё сохранявшие силы, бродили по площадям, больше похожие на призраков, чем на людей, и часто падали от изнеможения. Среди этих страданий в городе царила гробовая тишина: ни стонов, ни жалоб – голод заглушал всё. Умирающие первыми казались счастливцами тем, кто оставался страдать, видя в смерти утешение. Многие в отчаянии умоляли воинов убить их, но те, кто бесчеловечно издевался над умирающими, отказывали в этой милости. Наглость торжествующих негодяев усугубляла муки гибнущих, и те, умирая, устремляли последние
